ХУДОЖНИК ПО КОСТЮМАМ
Режиссер делает знак рукой.
Оператор проверяет наглазник.
Звукорежиссер открывает рот.
Мотор.
Художник по костюмам —
Прямой предок пра-художника,
Стёршего в кровь кончики пальцев
В самых древних пещерах России:
Шульган-Таш, Капова пещера...
Там, где охра смешивалась с дыханием зверя,
И линии были молитвой.
Звукорежиссер:
— Шум первобытного огня, треск костей,
Наложенный на стерильный писк кардиографа.
В его памяти — точные копии декораций Шагала:
Летающие скрипачи, синие коровы,
Женщины с распущенными волосами в выбитых окнах...
Как будто он сам жил в витебской школе
И видел, как Марк поднимает кисть,
Чтобы изменить гравитацию мира.
Оператор:
— Резко уводит камеру в расфокус.
Свет прожектора превращается в синее пятно,
Имитируя полёт над Витебском.
Любимое место — зал Кандинского в Третьяковской галерее,
Где сердце перестаёт дышать
И пространство становится чистой геометрией духа.
[Врезка: «Андрей Рублёв»]
Финал: переход от чёрно-белого к цвету.
Крупные планы икон.
Запёкшаяся краска как лава.
Или вы можете встретить его в Главном штабе,
В зале импрессионистов — перед закрытием.
Смутное отражение в бликах озёр Мане,
Пятна Роршаха на картинах Ван Гога —
Как будто кто-то оставил на полотне следы своих снов.
Оператор:
— Снимает через мокрое стекло, искажая пропорции зала.
Кадр плывёт как мазок кисти.
Он помнит имя однорукого художника-самокалеки — Эдвин Джонс.
И его фразу: «Я рисую, чтобы не умереть от избытка реальности».
Автор:
— Искусство — это замена жизни.
Поэтому оно должно быть более настоящим, чем сама жизнь.
Безжалостная голограмма режиссера
На воздвигаемой из небытия площадке.
Он — хранитель образов Кафки,
Мастер-ключ от потаённых дверей,
Что режиссуре только снятся ночами.
[Врезка: «Процесс»]
Бесконечные ряды дверей, тени на голых стенах —
Человек, теряющийся в архитектуре Закона.
Он знает, какой костюм должен носить персонаж,
Который ещё не родился,
И какой цвет будет у смерти, которая ещё не пришла.
Звукорежиссер:
— Врезает звук разрываемой ткани —
Сухой, резкий, как выстрел в пустом соборе.
Он не шьёт — он воскрешает.
Он единственный, кто может надеть на актёра тень
И снять с него память.
Он знает, что ткань — это тоже рана,
И что каждый шов — это попытка удержать распадающийся мир.
Оператор:
— Макроплан: игла протыкает сукно.
Слишком близко, слишком больно, видна каждая ворсинка.
Он приходит на площадку как призрак
И уходит как след на воде.
Звукорежиссер:
Аудио-цитата из «Фотоувеличения» Антониони:
Звук ветра в пустом парке, шелест травы, тишина.
(Щелчок)
Конец первого дубля.
